Лезвие бритвы - Страница 225


К оглавлению

225

Впервые осознал Ивернев, насколько сходны стремления людей к красоте, к яркой, насыщенной творчеством и пользой жизни в разных странах и эпохах. Стремления, остававшиеся неисполненными с незапамятных времен, пока не началась борьба за устройство нового общества в его стране. Общества, где, «взвешивая правое и взвешивая левое», по древней индийской поговорке, люди будут требовать от самих себя всегдашней ответственности за каждый поступок, слово и мысль — на пользу ли это людям?

— Нельзя понимать мое выражение о пути по лезвию бритвы буквально, — сказал ему Гирин на прощание, — это скорее высшая тонкость решений, исследований, законов и морали и, конечно, выбора направления.

И сам Ивернев, многому научившись, вернется в родной Ленинград познавшим простую мудрость: счастье не ищут, как золото или выигрыш. Его создают сами, те, у кого хватает сил, знания и любви.

Глава 7
Мост ашвинов

Даярам еще не поднялся с больничной койки, когда прилетел его друг Анарендра, вызванный Витарканандой. Старый ученый сумел подавить в Даяраме первый порыв жестокого отчаяния. Но художник был в таком плохом состоянии, что нуждался в непрестанном присмотре. Он нашел в себе силы быть на обряде похорон своей Красы Ненаглядной, поддерживаемый с двух сторон Анарендрой и Чезаре.

Волна общественного возмущения докатилась от Мадраса до Бомбея, и главный виновник убийства Тиллоттамы едва успел скрыться; бросив сообщников на суд и расправу.

Гирин больше не мог откладывать отъезда. Витаркананда собрал своих друзей накануне отлета русского врача.

Уже совсем стемнело, когда Гирин уселся рядом с очень серьезным и очень почтительным Анарендрой, Машина понеслась прочь с залитых огнями центральных улиц Мадраса, через слабо освещенные кварталы маленьких коттеджей и темные дороги предместий к редким огням на отдаленных холмах юго-запада. Гирин, на пути в Мадрас знакомившийся с путеводителем, определил, что они едут около горы Святого Фомы, где известны развалины древней несторианской церкви. Путь был довольно далек, и художник мчался со скоростью в шестьдесят миль. Наконец Анарендра уверенно свернул на неприметную в темноте узкую дорогу, обсаженную деревьями. Лучи фар уперлись в железную решетку массивных ворот, распахнувшихся сами собой, точно в детской сказке. Дорога круто поднимавшаяся на склон холма, продолжалась и за воротами. Дом на его вершине, показавшийся Гирину очень большим, был едва освещен и оттого не сразу заметен в густой тропической темноте.

Двое людей, очевидно слуг, вынырнули из-за ваз с растениями с боков подъезда.

Гирин энергично отстранился от всех знаков почтения и взбежал по лестнице под аркаду подъезда, где стоял Витаркананда. Профессор повел гостя в глубь дома, в огромный центральный зал. Из всех четырех углов зала поднимались, красиво изгибаясь, лестницы белого камня, каким-то не сразу понятным поворотом сходившиеся к нависшему над залом балкону.

Гирин с любопытством рассматривал причудливую архитектуру здания.

— Не думайте, что это мой дом, — сказал профессор со своей беглой и суровой улыбкой, не подходившей к его доброму лицу. — Один из моих учеников из рода южноиндийских раджей захотел почтить меня предоставлением мне приюта, не соответствующего ни моим заслугам, ни вкусам. Но пойдемте выше, там ждут нас мои друзья. Должен предупредить вас, что они очень редко встречаются с европейцами. Это замкнутый круг, который открылся для вас после вашего доклада в Дели. Поэтому не осудите их за незнание европейских манер!

Они поднялись на балкон, затем прошли в большую комнату, наполовину открытую звездному небу, слабо освещенную, застланную коврами. В ней сидели на широких диванах человек десять в белом, в таких же белых тюрбанах, какой был на Витаркананде. Бороды, седые, смоляно-черные, широкие, узкие, казалось, были главными отличительными признаками всех этих людей. Все, кроме одного, самого старого, поднялись, приветствуя вошедших молчаливым поклоном. Едва слышно шелестели под низким потолком раскидистые веера механических опахал.

Витаркананда усадил Гирина так, что они с ним оказались напротив одного из присутствующих, глубокого старика с короткой бородой и золотой пряжкой в тюрбане. Бесшумные слуги поставили перед Гириным столик с напитками и ящичек с несколькими сортами сигарет. Гирин отказался и попросил стакан простой воды. Немедленно столик исчез. Непроницаемые лица индийцев ничего не выразили. Лишь в темном взгляде сидевшего слева близко от него чернобородого Гирину увиделось одобрение.

Несколько минут тянулось молчание. Гирин физически ощущал на себе концентрированный взгляд собравшихся и старался сосредоточиться, понимая, что не из пустого любопытства захотели встретиться с ним эти серьезные, молчаливые люди.

— Мы все рады узнать, — заговорил наконец профессор Витаркананда, — что в Делийском конгрессе впервые участвует ученый-психофизиолог из той огромной дружественной и глубоко симпатичной нам страны, в которой до сих пор этой науке не уделялось внимания. Это немало озадачивало нас, ибо впервые за всю историю человечества ваша страна предприняла гигантский подвиг строительства нового мира. Но какой же может быть новый мир без новых людей и как воспитать этих новых людей без глубочайшего знания человеческой природы?

Тысячелетия лучшие умы Индии работали над познанием человека, его души и тела и достигли немалых успехов на этом труднейшем пути. К сожалению, Запад, не считая отдельных людей большой и широкой мысли, не придал значения философским открытиям Индии. Погруженные в заботу об изготовлении великого множества вещей, идущие путем нарастания технического могущества в ущерб заботе о совершенствовании человека, европейцы сочли наивными наши изыскания в области психологии.

225